Бисерный кисет

Половников ехал в Новую Деревню.
Он жил у Калинкина моста, и чтобы попасть на Новодеревенское кольцо, ему надо было пересечь почти весь город. В предвидении долгого пути он присел на свободную скамью возле опущенного окна и положил на колени свой большой, переплетенный в грубый холст альбом. За окном навстречу трамваю бежала вереница зданий. Фасады многих из них были испятнаны непросохшей краской. В скрипучих люльках под карнизами качались маляры, и с их лохматых кистей на влажный асфальт падалп голубые и желтые кляксы. На скрещении Садовой с проспектом Майорова трамвай вошел в тень от громадного углового здания.Еще до войны видал Половников его подведенные под крышу стены, но уже давным-давно на замечал никакого движения на почерневших от времени строительных лесах Сейчас по кирпичным фасадам ползли на блоках тяжелые бадьи с раствором, и там, наверху, их принимали бетонщики в белых фартуках. На Сенной разбирали забор, пыльные доски с грохотом падали в кузов грузовика. Прохожие толпились у пролома и, задрав головы, рассматривали легкую арку, соединившую два перестроенных дома, когда-то неуклюжих, подобных обветшалым купеческим комодам. У Гостиного двора на Невском подростки тянули по асфальту стальную ленту рулетки. Она извивалась и взблескивала быстрой, веселой струйкой. За спиной Половникова кто-то сказал, как всегда говорят в трамвае, ни к кому не обращаясь: «Слух есть, деревья сажать тут будут, по-московски, столетние». Можно было бы усомниться в возрасте предполагаемых к посадке деревьев и возразить соседу. Но никто не возразил. Промолчал и Половников. Он сидел с таким безразличным лицом, что каждый, кто бы ни взглянул на него, непременно бы подумал: этому человеку все неинтересно — и то, что началась достройка огромного здания на Садовой, и то, что украсилась Сенная площадь, и то, что на Невском осенью зашумят кронами высокие липы, и то, что новый сквер разбивают на пустыре за Кировским мостом… Но разве еще вчера не сошел бы Половников на остановке возле этого пустыря и не бродил бы час или два вокруг шумной ватаги студентов из техникума зеленого строительства, которые с дощатых носилок сыплют землю на будущие клумбы, ровняют их граблями, роют заступами траншейки для спирей и акаций? Вчера, конечно, так бы и произошло. Пожалуй, не было еще случая, чтобы в городе появилось что-то новое и там тотчас бы не оказался со своим альбомом он, Половников. Но сегодня он ехал в Новую Деревню, и ничто иное не могло занять его в это майское утро. Накануне вечером он снова перебирал и рассматривал овои наброски в альбомах. Любой из них, решил Половников, мог бы превратиться в большое красочное полотно. Это ли не праздник: торговый порт; у бетонных причалов — многоэтажные корабли в свежих ярких окрасках; корабли готовятся к весеннему плаванию; идут последние работы — в синих одеждах снуют по сходням матросы; кипы грузов висят на стальных канатах над палубами, вьются пестрые флаги на мачтах; и над ними белыми хлопьями — чайки, вместе с людьми они приветствуют освобождение моря от зимних оков. Или вот. Широко распахнуты ажурные створы ворот Кировского завода. Колонной выходят на улицу мощные тракторы для лесных разработок. И, как бы живой диаграммой подчеркивая рост отечественного машиностроения, навстречу колонне бежит давно устаревший, но еще кем-то сохраненный путиловский колесный тягач на резиновых шинах. Да разве мало подобных набросков в альбоме Половникова! Но выбор свой он не мог остановить ни на одном. Ему казалось, что нечто очень похожее уже написано другими и он только создаст новый вариант. Пусть приложит все силы, все умение, напишет блестящую картину, и все же это будет лишь зариант. А ему необходимо свое, собственное, новое. Так неужели это зарисовка, сделанная неделю назад и позабытая?.. Он сидел вчера над нею весь вечер, роняя на бумагу пепел папирос, и недоумевал, почему она не сразу, а только теперь привлекла его внимание. Что такое необыкновенное содержит в себе простенький сюжет? Не стесняясь любопытствующих взглядов соседей по трамваю, Половников раскрыл альбом. Да, ничего особенного. Высокие голые березы с черными пятнами грачиных гнезд, красный кирпич новостройки, какие-то бетонные трубы… Обычный строительный пейзаж. И среди него, на переднем плане, согнутая широкая спина человека. Человек отесывает топором длинное сосновое бревно, придавая ему квадратное сечение балки. Рядом, на другом бревне, сидит девочка в полосатом платьице и, подперев щеку рукой, смотрит со стороны на плотника. Десятки строительств перевидал за послевоенные годы Половников, и даже точно таких же: березы с грачами, кирпичные этажи, каменщики, плотники… Было так на Белевском поле, и за Московской заставой, и в Автове, и на правом берегу Невы. Но нигде на бревнах не сидела непонятно зачем появившаяся здесь праздная девочка, которая задумчиво следит за работой плотника. Строительная площадка, плотник — и девочка… Как хотите, это очень и очень странно, может быть, если не с внешней стороны, то, во всяком случае, с внутренней. А Половников принадлежал к тем художникам, которых прежде всего привлекает внутреннее содержание изображаемого. С войны он, рядовой артиллерист, принес в академию связку рисунков, многие из которых были сделаны на обратной стороне обоев куском угля, подобранного на пожарищах. Они были поспешны и несовершенны, эти рисунки, но приемная комиссия единогласно решила: принять Половникова. «Молодой человек раскрыл передо мной душу русского солдата,— сказал тогда известный всей стране академик.— Я увидел в этих рисунках войну изнутри, во всей ее правде». Какая-то большая внутренняя правда, казалось Половни-кову, была скрыта и в этой внешней несовместимости плотника и девочки в полосатом платьице. Трамвай уже пересек Каменный остров, прогромыхал по деревянному мосту через Невку, еще минута, разворот на кольце — и перед Половниковым вновь предстало то, что изображено было в его альбоме. Те же березы с грачами, те же бревна, груды кирпича, ящики с растворами. И далее плотник на том же месте продолжал отесывать длинную балку, придавая сосновому стволу квадратное сечение. Ничто как будто не изменилось на строительной площадке. Но Половников стоял и растерянно смотрел на широкую спину плотника, коротко и сильно взмахивающего топором, на женщин, размешивающих известковый раствор, на поднятый вверх кузов самосвала, из которого на мягкую весеннюю землю, звеня, сыпались кирпичи,— и чем больше смотрел, тем сумрачней становился его взгляд. Он не находил того, что привлекло его в альбомном наброске. И совсем не потому, что на березах треснули почки, отчего тонкие ветви стали похожи на легкие струйки зеленого дыма, и не потому, конечно, что уменьшился штабель бревен возле плотника,— бревна превратились в стропила и решетчато белели над третьим этажом возведенного дома. В другое время Половников только порадовался бы тому, что произошло за неделю на строительной площадке. Но теперь ничего этого он даже не замечал, теперь здесь не было того главного, что его привлекало: не было девочки на бревнах. Картина потускнела и если не превратилась в будничную, то, во всяком случае, стала такой, каких можно найти в большом городе очень много. Это был оперативный кадр для фоторепортера, но художник не мог здесь сказать своего слова. Так же, как не мог он сказать своего слова, когда орудийный расчет в полном составе спокойно стоял возле пушки, накрытой брезентом. Зато сколько взволнованных слов, торопливо накиданных углем на грубой бумаге, находилось у него там, где артиллеристы, изо всех сил налегая на ободья колес, тащили свою пушку через болотные гати или, сбросив просоленные от пота гимнастерки, в дыму, в копоти, черные, осатанелые, в бешеном темпе вели огонь по контратакующим вражеским танкам!.. Чтобы получилась картина, чтобы было искусство, всегда нужен огонь. Девочка в полосатом платьице никак не походила на огонь, то если бы у нее оказалась какая-то внутренняя связь с этой :тройкой, с этим деловитым, молчаливым плотником, она бы югрела все полотно, осветила бы его светом большой человеч-5ости. Из-за нее, из-за девочки, Половников и приехал в Но-зую Деревню, а не на Белевское поле и не за Московскую за-ггаву, где тоже строят вовсю. Но девочки не было. На березах кричали грачи, и от возни тяжелых птиц на 1емлю летели сухие ветки. Одна такая веточка с прошлогод-шм желтым листом, как пропеллер, косо скользнув по ветру, вцепилась за альбом. Половников снял ее пальцами и опустил-:я на смолистое бревно. Вопрос для него был решен: в новоде-евенский сюжет проникнуть не удалось. Можно, конечно, !зять да и самому посадить рядом с плотником девочку — си-(ела же она здесь прошлый раз,— но что это будет означать? 1е понятно. Даже названия такой картине не найти. «Любо-гытствующая школьница»? «В гостях у дедушки»? «Ах, как [нтересно, дядя плотник!»?.. Половников невесело усмехнулся, ‘ж если брать для большого полотна из того, что у него уже «до в альбоме, то брать или корабли в порту, или встречу ракторов: и эффектно, и сильно, и темы значительны, и юдписи к ним складываются сами собой. Половников раскрыл альбом. Ветер, внезапно ударивший с 1евки, вспучил, перекинул страницу. Опять возникли перед лазами Половникова грузные гусеничные тракторы у распах-:утых ворот и возле них затерянный в толпе, оробевший ко-есный тягач. Так и просится надпись: «Вчера и сегодня». По-овников, не закрывая, отложил альбом в сторону; ветер про-олжал рыться в нем, шелестя шершавой бумагой, осыпая и ракторы, и корабли, и строительные леса звонкой чешуей ерезовых сережек. Плотник, до этого ни разу не обернувшийся, точно почуял а спиной присутствие постороннего, оставил в бревне топор, азогнулся и подошел к Половникову, сел рядом с ним. Половников увидел длинное безбородое лицо с глубокими кладками, редкие бровки торчком, внимательный взгляд свет-ых глаз, в которых таилась хитрая смешинка старого масте-ового. — Рисуете? — Внимательные глаза заглянули в ‘альбом По-овникова. Ветер услужливо перекинул еще несколько стра-иц, и плотник, видимо, узнал себя.— А здорово это у вас! — н вглядывался в рисунок.— Похоже. Хоть не приходилось рить себя со спины, а вот вижу: я, как есть. И шапка, и пид-;ак, и ноги клешнями. А Варвара-то, Варвара, ишь, полоса-енькая!.. — Варвара? — Полозников не взял, а почти выхватил альбом из рук плотника.— Вы знаете эту девочку? — Выходит, маленько знаю. Только какая девочка! Десятый класс кончает. Барышня! Плотник вытащил из кармана длинный, как чулок, iкисет/i, расшитый голубым и синим бисером, похожий на те кошельки, которые в старину носили городские модницы, извлек из него сложенную во много раз газету, оторвал уголок и стал скручивать громадную конусную трубу; потом послюнил ее, повертел в пальцах и переломил на середине. Заметив вопрошающий взгляд Половникова, пояснил: — Закуриваю редко, зато как сяду, накурюсь вдосталь. Половникова нисколько не интересовали размеры самокрутки. плотника; у старшины своей батареи он видывал еще более могучие цигарки — каповские, как называл их сам старшина, то есть соответствовавшие масштабам орудий корпусного полка. Половников ожидал, не скажет ли плотник еще что-нибудь о Варваре. Но тот неторопливо запустил руку в iкисет/i, зачерпнул на дне горсть махорки, и когда высыпал ее в раструб своей козьей ножки, на желтой, покрытой мозолями его ладони остался почерневший серебряный рубль. — Талисман? — спросил Половников, так и не зная, с чего начать разговор о девочке в полосатом. — Талисман? — подумав, ответил плотник.— Талисман — это, выходит, что? Лядунка. То ли принесет она тебе счастье, то ли нет. Не видал, в общем, чтобы толк какой бывал от лядунки. Одно невежество. А это,— он подкинул на ладони монету,— память.— И снова рубль, скользнув по грубым пальцам, скрылся на дне iкисет/iа. Плотник затянул кисет шнурком, но не спрятал его в карман, положил на колено, прикурил цигарку, ладонями оградив огонь от ветра, выпустил густое облако дыма и проследил глазами, как быстро расслоилось и растаяло оно в майском воздухе. Поднятый вслед дыму, взгляд его остановился на грачиных гнездовьях. — Тоже, сказать, строители,— кивнул он в сторону черных птиц.— По правде если, завидовал я им весной сорок второго. В Ленинграде в ту пору только они одни и строили. Гляну через окно в парк — строят, черти! Руки по топору заскучают… Ранен был трудно, в самый локоть. Думал, уж и не работник. А как вышло? Как раз этот кисет.— Переложил он с колена на колено свое щегольское хранилище для махорки.— Сегодня, допустим, получил его, а на другой день снаряд в землянку бацнул.— Плотник весело помотал головой, из глубины его зрачков метнулись быстрые смешинки.— Вот тебе и талисман! Нельзя перебивать человека, когда он рассказывает о войне, о пережитом. Это Половников знал по себе, и он терпеливо слушал, хотя что нового мог рассказать ему плотник о войне!.. Видал войну Половников, видал и испытал, шестнадцати лет пристав к артиллеристам на дороге возле Пскова. — Вот вы, молодой человек, толкуете: лядунка, счастье и так далее,— вглядываясь в сверкающее зеркало Невки, говорил плотник.— А что такое, подумать, счастье-то это? Откуда оно у человека берется? Много ль мне надо было его, когда там, на Саперной, стояли! Думалось, курнуть бы махорочки — не то, что всласть, затяжечку бы — и ладно. И вот, как ворожил кто. Перед самым двадцать третьим февраля, перед праздником, значит, привозят нам в батальон машину подарков. Вызывает комиссар бойцов по порядку и раздает. Мне эту штуковину вручает.— Плотник прикрыл рукой кисет, погладил яркий его бисер.— Обрадовался, не совру. Эко, думаю, счастье-то привалило! А глянул — и опять врать не стану, — крепко изругался: леденчики, понимаете ли, товарищ, в нем лежали!.. Слиплись, проклятые, в комок, хоть топором бей! И куда, к лешему, эти леденчики! Обратное у них назначение: кто от курева отучается, тому они польза. А мне… Плотник так сокрушенно развел руками, что Половников вполне представил разочарование, постигшее курящего бойца. — Вот сочувствуете старому дурню, по глазам вижу, что сочувствуете,— продолжал плотник.— А не сочувствовать бы, последними словами клеймить меня надо. Изругался, видите ли! Волю языку дал! Не поглядел, как говорится, в корень. А корень на самом дне лежал. Как сгрызли мои ребятки эти леденчики… Мои, говорю, потому, что командиром отделения был я в стройбате. Вот, значит, как сгрызли, все и обнаружилось. Под леденцами записка была вложена и рубль этот, тогда еще светлый, новенький. Развернул я записочку, и в краску меня бросило. Сколько лет прошло, а и сейчас совестно, не знаю, и говорить ли вам дальше… Он взглянул в глаза Половникову и, видимо, решил, что говорить все-таки можно, молодой человек не осудит. — Да, значит, такое дело,— кашлянул в кулак.— «Громи,— написано, наизусть выучил, в госпитале лежавши,— громи, дорогой товарищ боец, фашистов и кушай конфетки. Нам их выдавали в детском доме, и я их тебе насобирала…» Адресок там и все такое, привет командиру и вот подпись: Пименова Варя… — Варя?! — Половников тронул пальцами локоть плотника, но тотчас отдернул руку, вспомнив о его ранении. — Ничего, товарищ, не пугайся,— понял тот его жест.— Вы- лечили, и следа нет. Топором по-прежнему владею. Ну, а что касаемо Варвары — вы вот спрашивали, знаю ли ее,— все, как говорится, дальше ясно. Читал ее цидульку — бороду тогда носил,— вся борода мокрая. Ребята смотрят, ревет их командир,1 а не до смеху, понимают. Иного послушать теперь: грубеют, мол, люди на войне. Неверно это. Еще чувствительней делаются, сердце русское мягкое. Зверя в нем нет, справедливость только. Ну вот, говорю, понимают ребятки. Вместе отрет подали — и как в воду. Потом-то выяснилось, почему. После госпиталя сходил по адресу— эвакуировалась, объяснили, с детским домом. В роно мне новый адрес дали. Опять не отступился. Пишу… Плотник мог бы и не рассказывать больше. Дальнейшее Половников и так знал. Соседка его по квартире, Анна Павловна, галошница с «Красного треугольника», взяла после войны в свою семью маленьких сирот, брата с сестрой, и ни один человек в доме не может теперь отличить: которые родные’ дети Анны Павловны, которые приемные. Половников поднялся, взволнованный. Во всей силе предстала перед ним его будущая картина. Он уже видел ее в большом выставочном зале Союза художников. Люди — одни, может быть, проходят, скучая, мимо, но другие — и их большинство — надолго астаиавлвяваются возле яркого полотна и, пораженные правдой красок, не читая даже подписи, верно определяют название картины: «Дочь плотника». — За внучку стала,-]; не зная мыслей Половникова, поправил его плотник.— Огцом звать не велю. Дедом, говорю, зови. А отца тоже помни. Весь май Половников работал в Новой Деревне. Только в дождливые дни не видали здесь ореховой треноги его мольберта, а стоило выглянуть солнцу — вместе с ним среди бревен и кирпичей появлялся и Половников. Строители к нему привыкли. Столяры, штукатуры, кровельщики толпились вокруг него в обеденный перерыв, почтительно разглядывали холст, на котором во всех деталях возникали и здание, уже покрытое оцинкованным железом, и рядом с ним два этажа нового, и самосвал с кирпичами, березы, в густой листве которых едва угадывались темные скопления грачиных гнезд, и широкая спина плотника Дмитрия Васильевича, имя которого давно стало известно Половникову. Одно их удивляло: почему изо дня в день остается нетронутым белое пятно рядом с Дмитрием Васильевичем, там, где карандаш наметил груду комлистых бревен? Но только им, занятым своим делом строителям, это пятно казалось пустым и белым. Половников же мог долгими часами стоять против него и вглядываться так, как будто там, в этом пятне, сошлись все краски мира. Кисть сохла на ветру в заложенной за спину руке, белые пушинки с заречных тополей садились на палитру… — Застопорилось? Эх, беда! — Дмитрий Васильевич тоже бросал свой топор, вытаскивал кисет, крутил газетную трубу.— Придет, Алеша, не тужи. Сурьезные же экзамены у нее, сам понимаешь — на аттестат! — И не было привычных смешинок в зрачках Дмитрия Васильевича, и говорил он это не без гордости.